Мені не жаль бовдурів. Зовсім. Хоч якими б добрими вони не були. Бо, взагалі, я не вірю в доброту. Зачувши від когось – «я добрий», відразу уявляю великий шмат м’яса, що якимось чином перетворився на істоту, схожу на людину. Таку собі, велику людину з завжди пітними долонями і червоною пикою, що страждає серцевою слабкістю і мозковою дріб’язковістю. Адже добрим може назвати себе лише той, хто пізнав зло, відчув його у собі, а потім відхрестився від нього. Ось на цьому місці мій мозок протестує: людина, яка ВЖЕ відчула те, що називається злом, відхреститися від нього не зможе НІКОЛИ.
 

…Здание стояло на одной из тех уютных улочек, гуляя по которым в вечернее время, кажется, что золото фонарей, рассыпавшееся в листве, освобождает душу города. И она, душа, идет рядом с тобой, и нашептывает легенды о давно ушедших славных , и о великих грядущих…
Коридор здания, казалось, продолжал саму улицу – такой же мягкий, золотистый, уютный. По обе стороны было множество дверей и, хотя здесь отсутствовали какие-либо ориентиры, не покидала уверенность, что вот эта дверь ведет в небольшой ресторанчик, а эта, к примеру, в известную телестудию. Мне нужна была комната, находившаяся чуть дальше по коридору.
Помещение представляло собой что-то вроде лекционной аудитории, только вместо парт почему-то стояли трюмо с трехстворчатыми зеркалами. Такие были модными в начале двадцатого века – не слишком большие, но скрывающие человека, который сидит за этим зеркалом.
Я заняла свое место в странной аудитории, и уже через несколько мгновений появился лектор. Он начал рассказывать о важности песка, бумаги, еще чего-то там, все присутствующие усердно принялись конспектировать, но от меня смысл его слов уплывал, потому что внимание привлекли часы, висевшие на стене – они остановились очень давно, я это знала, и теперь постоянно показывали одно и то же время – 14.50.
Как хорошо, все-таки, не замечать течения времени.… Вот смотришь на такие часы и понимаешь, что у тебя еще десять минут вечности до обнуления часа.… Эта настенная вещица воплощала в себе чуть ли не формулу счастья. Чего проще? Для того чтоб быть спокойным, надо просто остановить часы! И тогда бомба замедленного действия уже не тикает секундными стрелками, и потихоньку исчезает мысль о неизбежном конце всего…
Резкий окрик отвлек меня от созерцания. Оглянулась. Всё нормально. Все на месте. Лектор монотонно говорит, присутствующие конспектируют, спрятавшись за зеркалами. Подняла глаза на свое отражение – вдруг кто-то резко швырнул на него простыню. Все зеркала были закрыты белыми простынями. На миг меня затянуло в водоворот из безучастных лиц и старой ткани. Простыни оглушительно заорали, вытягивая из тела кровяные струйки. Застывшие лица с открытыми ртами пытались соединиться воедино…. Звук прихлопнул лектор. Выбросил комара в окно.
  В полном недоумении я поинтересовалась у девушки за соседним трюмо, что произошло.
– Ты что, не знаешь? – усмехнулась она, – это же похорон.
Похороны.
Похороны?
– Похороны, похороны, похороны… – подхватили сидящие.
– Похороны, похороны, похороны… – зашипели простыни.
– Похороны, похороны, похороны… – зазвенели окна.
  А где же гроб? Процессия? Угнетающая музыка? Покойник, в конце концов?
  – Иди – рявкнул мне лектор с собачьим лицом.
Иди, иди, иди… - вторили голоса.
Я вышла из аудитории и побрела в начало коридора, в ресторанчик.
Оказалось, что это место мне до боли знакомо, я бывала здесь не раз, хорошо помнила мельчайшие детали интерьера. Всегда светлая яркая кофейня сейчас замерла в полумраке. Но даже при плохом освещении четко различались желтые стулья, столы, стойки и… зеркала. Под потолком по всему периметру помещения висели зеркала, укутанные затхлой белой тканью.
  Я стояла, разглядывая все вокруг, когда подбежала официантка и весело заорала:
– Акция!!! В один вечер в одном ресторане вы можете отметить двое, а то и трое похорон!!!
Со всех сторон начали подбегать официанты и, кружась в хороводе, выкрикивать: «Акция!!! Хороните больше!!!»
Раздирая паутину из криков, я пробралась на кухню. Слава всем святым, здесь никого!
С тех пор, как я последний раз была здесь, изменилось очень мало. То же кресло, тот же столик, те же ящики под мойкой.… Только вот пепельницы новые и зеркало ничем не закрыто.
О. Б.о.г.и.
Наконец-то мое отражение не спрячется за саваном!
…Через секунду стало ясно, почему простыни обошли его своим удушливым вниманием: передо мной было нечто, что больше походило на выключенный экран телевизора, чем на приспособление для отражения материи. Напрасно пыталась уловить хоть какое-то движение света – оно не отражало, а продолжало комнату.
Я продолжала рефлекторно вдавливать пальцы в стекло, пытаясь уцепиться за него, когда в комнате почувствовался запах мужского парфюма. Аромат становился все ощутимее, казалось, кто-то нависал надо мной…
– До смерти осталось еще десять минут – прозвучало из зеркала.
Лицо его выражало чрезвычайное радушие, но, то и дело, он отвлекался и шел на поводу у своего интереса, вглядываясь в мои черты. В такие моменты улыбка его, оставленная без присмотра, грозила перерасти в кровожадный оскал.
Я не могла рассмотреть полностью человека, ставшего моим отражением. Тело исчезало в темноте и отчетливо видны были только неестественно длинные пальцы рук и лицо, обрамленное светлыми волосами.
– До смерти осталось десять минут, – повторил он, – но ее не будет, ведь часы остановились, и госпожа не успела перерезать нить. Из нити люди соткали белые саваны, чтоб укутать покойников, которые давно истлели. Смерти не будет, ибо мы потеряли дыхание. Вечен только ритуал.
Я хочу, чтобы ты рассказала это душе, которая стоит позади.
Я хочу, чтобы было так.
Просто я хочу, чтобы было так.
Просто мені хочеться … – заорал будильник – бути там, де і ти…